Куча

Куча — впервые в свои двадцать два — увидел живого попугая, и голоса у него в голове враз умолкли. Как потом при случае любила рассказать Марина Шершавый Язык, Куча замер посреди комнаты, забыв зачем пришёл, зачем поставил у стены гитару и расстегнул штаны, — застыл и выпучил глаза на птицу, — «Что твой голодный кот на пьяную хозяйку». Персидские ковры из Витебска надёжно защищали стены от бытового шума, и на несколько минут повисла тишина, в которой плавала чёрт знает с каким ветром прилетевшая пыль; Куча не замечал этой тишины, как не замечал и неожиданной тишины у себя в голове, пока из клетки не раздался сиплый баритон:

— У тебя и так куча одежды, сука!

Единственная свидетельница этой сцены, Марина Шершавый Язык, была девушка во многих смыслах положительная. Рассказывали, что каждую субботу по утрам она отправляла письма со стихами — всё бросала и бросала в ящик письма, все в одинаково раздувшихся от влажности конвертах, всегда с одним и тем же адресатом — центральному защитнику национальной сборной по футболу; и он ей даже, вроде бы, ответил — правда, только один раз и не в стихах, а прозой. Своё прозвище, прилипшее к ней как второе имя, она получила не за разговорчивость, а за одну беспомощную ночь с одним из тех беспечных пьяниц, которые свои провалы объясняют недостатками других. И всё же — спустя всего неделю Кучу уже никто не называл иначе, даже родная сестра кричала ему: «Куча, ты в ванной уже двадцать семь минут!»

Так он стал Кучей. Многие считали, что именно тогда и начались его проблемы, которые довольно скоро и закончились — в бараке шириной в три ряда ржавых коек и в восемь лет длиной. Другие говорили, что это вообще смешно — при нынешнем развитии науки верить, что имена влияют на судьбу: «Чушь собачья!» — и добавляли, что это всего-навсего созвездие Тельца попало под влиянье Марса. Ну или что-то в этом роде.

( *** )

15 лет я задаю себе вопрос. 15 лет не нахожу ответа.

Было это или не было?

Нет, я не думаю об этом каждый день, но это лишь вопрос времени. Всего лишь вопрос свободного времени.

Да, если это было, то только в девяностые.

В девяностые, которых кое-кто зовёт лихими, а кто-то — юностью. В девяностые, которых первые украли у вторых.

Двое шестнадцатилетних подростков — грелись ли они морозной ночью 97-го в вестибюле станции метро «Крещатик», глядя на пустой, но всё равно бегущий эскалатор? Мешал ли одному из них в кармане пистолет — почти два фунта обманчиво холодной оружейной стали? И ждали ли они бухгалтера строительной конторы — женщину лет сорока, которую не видели ни разу в жизни, а она не знала их? Верили ли мы, что всё пойдёт по плану, и нам не придётся спать в ботинках ближайшие пятнадцать лет?

И был ли я один из тех двоих?

( *** )

Кофейные автоматы появились в городе в конце прошлого века — совсем, кажется, недавно, — и кофе они делали совсем даже неплохой. Вечером случайно встретить старого друга в толпе, угостить его и себя кофе из автомата, с горячим пластмассовым стаканчиком в руках подняться по лестнице из перехода, аккуратно, чтобы не разлить на новые ботинки, присесть на лавочке под тополями, поставить кофе рядом на асфальт, подкурить себе и другу, — и потихоньку, мелкими глотками, рассказывать и слушать, как уходит время. А в барах в то время вместо кофе приносили чашку какого-то супа и холодное молоко, которое надо было своими руками вылить в суп. За каких-нибудь десять лет кофе в автоматах испортился совершенно и навсегда. А в барах научились подогревать молоко.

И всё же в блестящем и душном торговом центре я задержался возле автомата «Нескафе» — потёртого чёрного ящика с вмятинами возле кармана для сдачи. С обеих сторон его подпирали молодые конкуренты, гордые своими мигающими лампочками и дизайном от космического корабля. Я бросил мелочь в щель, испачканную жвачкой, и нажал на кнопку «капучино»: почему-то показалось, что капучино испортить сложнее всего.

( *** )

Он посмотрел сквозь толстое стекло на серые дома с антеннами на крышах, на трещину в асфальте, которую не скроют никогда, на надпись «Военторг», на старый шпиль вокзала, и снова на дома, на кошку на балконе, на тощих пацанов с кульками на лице, на мусорку, кормящую бомжей, на ржавый танк, который, вроде, на ходу, на слякоть под колёсами машин и вечно жёлтые сигналы светофоров — вздохнул и дёрнул за стоп-кран.

( *** )

Она любила секс, а он — футбол на пятом. Она хотела пить, а он хотел поспать. Она ушла к другой — ему остался пульт и тапочки.

( *** )

Она раскрыла на кровати чемодан, из шкафа вывалила блузки и колготы, присела рядом, высморкала нос, сказала тихо «Бля!» — и всё ему простила.

( *** )

Он так боялся утром опоздать, что в воскресенье спал с открытыми глазами.

( *** )

Проверил телефон, бумажник, сигареты, книгу, поправил галстук, затянул шнурки — и вышел с ёлкой к мусорному баку.

( *** )

Усталому человечку с умными глазами

Кто думает о прошлом, тот имеет в виду и будущее.
Кто думает о будущем, тот не имеет права забывать прошлое.
Маршал Василий Чуйков. Мемуары

Она почти всегда и почти во всём сомневалась. Кто-то когда-то сказал ей, что это нормально, ведь она женщина, и она перестала этому сопротивляться. Она не была уверена, что верит в Бога, но не могла твёрдо сказать, что его нет; она даже не была уверена, что это имеет для неё какое-то значение. Она сомневалась, что люди слушают, когда она говорит; она сомневалась, что хочет слушать, что говорят другие. Она даже иногда сомневалась, где право, где лево, когда кто-то спрашивал дорогу к метро, — хотя, конечно, никогда не говорила об этом вслух.

Она привыкла или — как говорят — научилась жить с этим. Она привыкла, и в этом нет ничего удивительного: на свете столько людей, которые научились, например, врать сами себе, а ведь это гораздо сложнее. Когда ей казалось, что так дальше жить нельзя, она вспоминала слова своего деда: «Ни в чём не сомневаются только идиоты и генералы». Дед знал, о чём говорил: он прошёл пешком всю войну от Сталинграда до Берлина и 2 мая 1945 года на руинах Кроль-оперы написал белой краской:

Мы победили!
Мы в жопе!

( *** )

Они вдвоём спустились в тёплый подвал и подошли к столику; на меховых шапках у них быстро таял снег. Они не спеша сняли с себя шапки, дублёнки, запихали шарфы в рукава дублёнок и сложили всё на стул. Уселись за столик рядышком друг с другом, официант принёс меню — две тяжёлые книги в кожаных переплётах. Мужчина открыл меню. Женщина положила перед собой бордовую розу на длинном стебле, достала зеркальце и проверила праздничный макияж. Она выпрямила ресницы кончиком ногтя, провела под глазами и вытерла каплю со щеки. Она положила голову мужчине на плечо. Мужчина перевернул страницу.

Женщина коротко зевнула, прикрывшись маленькой ладонью, убрала со щеки непослушный локон и прищурилась, как кошка под настольной лампой. Мужчина перевернул страницу.

Женщина смотрела на подсвеченные в стенах мощи вещей — пыльные чугунные утюги, кривые печатные машинки, тусклые медные чайники, ослепшие фотоаппараты и холодные керосинки. У всех этих вещей когда-то было своё предназначение, все они когда-то жили в человеческих руках.

( *** )

Трава была рыжей. Она не засохла и не выгорела: я примял её ботинком, и она снова выпрямилась. Трава была живой, но какой-то ржавой — как железнодорожные пути возле заглохшего завода.

Я был на окраине. Город начинался неподалёку: резко, как крепостная стена, из земли вырастали пятиэтажки. Одинаковые пятиэтажки с тёмными окнами, в которых отражались одинаковые пятиэтажки с тёмными окнами. Людей не было видно, и окна не горели, хотя, кажется, наступили сумерки. Я подумал, что город похож на Тернополь. Чем именно похож — понятия не имею: в Тернополе не был ни разу.

Куча сидел рядом и палкой что-то ворошил в костре. Костёр был живописный, даже слишком: дрова были сложены аккуратным шалашиком, горели ровно и спокойно. У меня такой костёр никогда не получался — разве что в начальной школе, когда надо было произвести впечатление на девочек.

У Кучи была куча женщин. У Кучи была куча прыщей на лице. Куча любил кричать: угощаю всех! А когда кто-нибудь спрашивал: «У тебя что, много денег?» — он отвечал:

— Куча! Куча денег! — и вытягивал из кармана горсть мелочи.

( *** )

— Моя жизнь стала наглядным подтверждением постулата о том, что две жизни за одну не проживёшь.

Я не знал никакого даже похожего постулата. И ещё никак не мог понять, как он выдал это на одном дыхании. Я как мог мягко уточнил, о чём он вообще говорит.

— Ну это как булочка с повидлом. Помнишь, такие были в школе? Пузатые такие; и ты её покупаешь ради повидла, а ешь в итоге один хлеб.

— Помню. Были такие…

Я надеялся, что разговор как минимум вернётся к началу. Но разговор заглох. Если учесть, что мы не виделись восемь лет, разговор оказался слишком коротким. Или наоборот — слишком откровенным. Или это не наоборот?

( *** )

Рутина — худшая из привычек. Ницше сказал, что ли. Это легко говорить, когда ты известный философ XIX века, тем более мёртвый. И не такое скажешь. А если ты, к примеру, уличный клоун в центре города?

Если ты стоишь на тумбе, под ногами красная шляпа-цилиндр, а вокруг праздно-праздничная толпа. Ты стоишь неподвижно, глаза долу, пока в цилиндр не бросят деньги.

( *** )

В этой истории я ничего от себя не добавлял. Я, может, не всё знаю — рассказываю только то, что знаю точно. Ничего не приукрашивал, даже, может, ошибки есть — нет сил проверять.

У моего родного брата был одногруппник.

Ну, скажем так, не такой как все. Всё делал не так. Все делают курсовые на компьютере — он руками пишет. Все идут отмечать экзамен, а он в библиотеку — готовиться к следующему экзамену.

Он пытался общаться со всеми, заговаривал о чем умел — о жизни да об учебе. О книгах, наверно, — кто там слушал, что он лопочет? Все только издевались: ну ненормальный. Что с него взять? Не пьет даже, о чем с ним говорить? Как ему рассказать о вчерашней пьяночке-гуляночке? Телек даже, небось, не смотрит. Всё сидит в своей библиотеке.

Никаких способностей у него не было. Учиться ему было непросто, но он очень старался. В пятницу он вместе со всеми защитился, получил диплом магистра.

( Суббота прошла, воскресенье. )

Киевские зимы теперь стали никудышные: переменчивые и сырые, то дождь, то гололед. Люди стали неприкаянные: одинокие, усталые, только под ноги глядят себе. Трамваи стали беспризорные: ни расписания у них, ни былого задора. По ночам совсем редко ходить стали. Сядет человек на остановке, сидит. Коченеет, но сидит. Может, думает что-то, а может, так — просто сидит. Чего бы и не посидеть, если повод есть. Подойдет другой человек, тоже сядет. Тихо, холодно, снег идет мокрый. Сидят вместе.

( Один закурит папиросу, второй попросит и себе такую же продать )

Смотреть сны — занятие бестолковое. Не в том смысле, что это каждая бестолочь умеет, а потому что толку в этом никакого нет.

Бывают, конечно, и приятные моменты: кто во сне летает, кто ходит в лес, кто по грибы. Но что вы скажете об этих людях? Люди это или птицы, или, прости господи, ежи?

( Бывает же, наоборот, похабщина приснится )

Беда… Ну не слышат ученых, хоть голодай. Вот же вам новые данные, пожалуйста. Пожалуйста, вот. Нет, не слышат. Беда…

Мы тут заняты, у нас тут, знаете ли, рецессия и кризис, призрак голода, опасность страха, вероятность риска. Ну так, блин, естественно — не слушаете ж, что вам ученые говорят.

( Что далеко ходить? )

Услышал о таком почине, «Час Земли» называется. Это, значит, посидеть часик тихонечко, не шуметь и не включать свет. И компьютер тоже не включать. Или компьютер включать — не знаю. Дело, я так понял, не в том. Дело в том, чтоб политики повыходили б вечером на улицу в спальном районе и поглядели бы по сторонам. А там — темнота. И удивились бы политики. И сказали бы им их советники, что это граждане выражают свою обеспокоенность. И вернулись бы политики в кулуары и кабинеты, обсудили бы и приняли бы ряд достаточно важных и конструктивных решений. Или, может, подписали бы таки, подписали бы несколько меморандумов, декларандумов и кондоминиумов. И вышли б все под дождь, хором что-то пели б и смеялись, черт возьми…

( Во. А вы говорите, электричество )

О! Так бы сразу!

Все эти «преследуется законом» и «влечет уголовную ответственность» никакого отклика ни в какой душе не вызывают. Тоже мне, ну и пусть себе влечет.

К закону уважение необходимо прививать. Приятно, что в этом благородном деле первым оказался киевский метрополитен. Соцрекламный апофеоз больше месяца радует киевлян и гостей столицы. Прижатые уставшими щеками к уставшим вагонным стеклам метро, читают они ( красные буквы: )

Наконец-то. Вспомнил, что я должен сделать — сценарий праздника, который состоится в новом мире. В том мире, о котором до недавних пор я даже не подозревал. Теперь я знаю, как живут те люди, чем думают, откуда смотрят, о чем нашептывают детям по ночам.

Я знаю, как устроен новый мир и каковы там, так сказать, реалии момента. А в этом состоит как раз моя задача — на празднике должно быть хорошо, комфортно, самобытно всем без исключений. И чтобы каждый был в своей тарелке, хотя уж это как угодно можно понимать.

( Праздник, значит )

Что я знаю о банкирах? Не знаю ничего! Это то единственное, в чем я уверен насчет банкиров. Поэтому когда банковская сотрудница вручила мне свои блестящие полиграфические изделия, передо мной открылись новые миры. Я спрятал их в портфель и побежал к себе. Я должен был немедленно остаться с ними сам, чтоб не делиться с разной шантропой кусочком правды.

( Нигде в нашем мире, ни один фотограф не найдет )

Писатели — это такие же люди, как все люди. Только не из мяса. То есть все из мяса, а они из пастилы. Голова из сладкой ваты, ноги из нуги, а руки, словно ручки. За это всех их непременно нужно уважать — и их самих, и то, что через ручки вытекает. Но это всё пока что чепуха.

( В Армении грядут большие перемены )

Надысь из Ватикана послышалась радостная весть: дарвинская эволюционная теория уже не противоречит теории библейской. Да почему «уже»? Никогда не противоречила совсем, и с чего мы взяли — непонятно. Написано где-то было? Или что?

( Ученые на это реагировали вяло )

Кажется, я живу в несчастной стране. Кажется, несчастны все люди вокруг. Несчастны лица в телевизоре, машинисты в метро и водители троллейбусов в своих троллейбусах. Несчастны продавцы шаурмы с лицензией и без нее. Несчастна и самая шаурма.

( Хочется бежать )